Роман Афанасьев 
Чувства на продажу

Аннотация

Рассказ о чувствах, которые можно записать на пленку. И продать.

Афанасьев Роман
Чувства на продажу

Откуда-то изнутри рвались слова. Выдирались с мясом из сердца, выплескивались наружу и, словно мертвые птицы, падали к ногам. Мои чувства превратились в пламя слов и жгли меня, жгли. Я не помнил слов. Я не слышал слов. Я видел только ее глаза, ее печальные глаза. И я не видел отклика в них. Ни огонька. Только печаль. Я говорил что-то важное, что-то ласковое. Но я видел ее таза, в которых затаилась жалость. Я не мог остановиться. Так бывает: ты видишь, что идешь к пропасти, но не можешь остановиться. Ты видишь край и пустоту за ним, но не можешь остановиться, продолжаешь идти вперед, понимая, что через секунду шагнешь в пустоту и будешь долго падать… Но я говорил, — я шагал вперед, холодея от ужаса, и видел, что она тоже не слышит этих слов, а видит только мои таза. И она тоже шагала к краю, тоже понимая, что иначе нельзя.
Слова кончились. Я разом выдохнул последнюю фразу и застыл, балансируя на краю пропасти, ожидая приговора. Ее таза… Я увидел боль в ее глазах отражение своей боли. Ей было жаль, очень жаль. Ее губы дрогнули, собираясь сказать мне об этом. И ветер засвистел в моих ушах, обрыв остался ще-то высоко, а черная бездна распахнула свою пасть…

* * *

— Стоп! Запись!
Голос прозвучал в моих ушах, как трубы Апокалипсиса, рванув нервы ржавой пилой.
— Запись, стоп! Все в порядке! Снимите с него шлем! Жадно глотая сухой воздух, я осознал, что сижу в кресле и ничего не вижу.
"Неужели ослеп?" — мелькнула молнией мысль, но тут же память вернулась ко мне. Я позволил стащить с себя тяжелый шлем и неохотно разлепил таза.
— Эй, Генрих, с тобой все в порядке?
Я вяло шевельнул рукой в ответ и перевел взгляд на спрашивающего. Высокий, тощий, белобрысый парень в цветастом пиджаке. Лет двадцать на вид, улыбающиеся голубые таза. Мой агент. Агент по продаже чувств, как он называл себя. Ричард Клео. Ричи.
— О, старик, вижу, что порядок! — Ричи потрепал меня по плечу Недовольно хмыкнув, я заворочался в кресле, пытаясь встать. Тут же на меня навалились привычные звуки студии записи. Я услышал, как переругиваются звукооператор и режиссер, как нервно кашляет техник. Вставая, я неловко повернулся, и кресло, похожее больше на зубоврачебное ложе, противно скрипнуло.
Маленькая подвальная комната, опутанная проводами вдоль и поперек. Стены и потолок выкрашены в белый цвет, чтобы казалось, что здесь всегда светло. Провода от кресла тянутся к стеклянной стене. За ней режиссерский пульт и записывающая аппаратура. Запись.
Ричи подхватил меня под локоть и помог дотащиться до стеклянной стены. Я прислонился к ней спиной, игнорируя возмущенный крик режиссера, и помотал головой.
— Порядок, — хрипло сказал я. — Ричи, как там?
— Старик, десять единиц по шкале Рейнолдса.
Десять из десяти! Это купят! Более того, я знаю, куда это пойдет! В парижском отделении Голливуда сейчас снимают мелодраму. Я уже договорился о твоих пробах!
Я с сомнением покачал головой и, отлепившись от стены, двинулся в направлении выхода. Очень хотелось курить.
— Да что я говорю, — продолжал Ричи, — никаких проб! Старик, они оторвут эту пленку вместе с моими руками! О, как мне жалко мои руки!
Ричи зашелся мелким смешком и хлопнул меня по плечу — Я вспоминаю великого Лоуренса! Твои сцены ничуть не хуже. Ты записывал эту сцену уже десять раз и постоянно привносил что-то новое!
Какой надрыв! Попробуй еще раз, обязательно.
Я резко развернулся и надвинулся на Ричарда, нос к носу — Заткнись, тихо сказал я, четко выговаривая каждую букву, — сегодня я потерял себя в одиннадцатый раз. Остался там. А Лоуренс, между прочим, сдох в двадцать восемь, в клинике для душевнобольных.
Улыбка сползла с узких губ Ричарда. Но он не обиделся. Он знал, как мне тяжело после каждого сеанса.
— Ну что ты, старик, — тихо сказал он, — давай домой, отдохни. У нас все еще впереди!
Я отвернулся и зашагал по длинному коридору без дверей. Половина ламп в нем не горела, и я переходил из белой полосы в черную. Генрих! — донеслось мне вслед, — я уже договорился об одном хэппи-энде в студии «Орион»! Послезавтра съемки последней серии мыльной оперы "Любовь на побережье". Завтра тебя будет записывать в студии сам Дирт! Вот и расслабишься! Прогонишь свое самое лучшее воспоминание.
— Извини, Ричи, — бросил я через плечо, — я не хотел тебя обидеть.
— Все в порядке, старик! Я знаю, как тебе тяжело после сеанса! Я даже спиной почувствовал, как мой агент по продажам расплылся в улыбке.
— Что сегодня с качеством? — спросил я, нащупывая в кармане пачку сигарет.
— Полный порядок, — заверил меня Ричард, — сегодня Ламберт был на высоте! И аппаратура не подвела!
Я резко моргнул и замедлил шаг — передо мной еще стоял черный провал пропасти. Ах, нет. Это дверь. Где-то за спиной Ричард нудил о каких-то гигагерцах и шкале Фройда. Но мне было все равно. Сейчас я хотел как можно скорее попасть домой. И я шагнул в черный провал, который на самом деле был дверью.

* * *

Взяв ключ у консьержа, я поднялся по лестнице на третий этаж. Старый дом в старом квартале Парижа. Здесь все осталось таким же, как и полвека назад. Дом в хорошем состоянии, и квартиры в нем стоят довольно дорого. Но я мог себе это позволить. Теперь.
Вставив брусочек ключа в прорезь, я набрал код.
Дверь послушно распахнулась, пропуская хозяина внутрь. Вот я и дома. После каждого сеанса у меня паршивое настроение. Ричи подбросил меня на своем электрокаре прямо к подъезду. На прощанье он крикнул, чтобы я был готов записать завтра с утра эпизод для детского фильма. Эпизод, черт побери!
Я бросил ключи на столик в прихожей и направился в гостиную. Распахнул дверцу старого деревянного бюро у окна. Здесь располагался бар. Обозрев баррикаду из пустых и полупустых бутылок, я захлопнул дверцу и направился на кухню. К холодильнику. На улице стояла жара, и мне хотелось пить. Ледяное пиво — вот что мне нужно.
Достав несколько бутылок «Гиннеса», я вернулся в гостиную и завалился на диван, закинув ноги на журнальный столик. Закурил, открыл первую бутылку. Все в порядке.
Пиво холодным ручейком скользнуло к желудку, приятно охладило надсаженное горло — по дороге я наорал на Ричи. Но он, как всегда, не обиделся.
Ведь я сенсетив. Сен-се-тив. Моя профессия в том, чтобы выворачивать наизнанку душу перед зрителями, обнажать свои чувства и записывать их на пленку. Делать мнемозапись. А работа Ричи — продавать все это. После появления объемного телевидения с запахом и иллюзией присутствия появился еще один эффект — сопереживания.
Волновая техника передавала прямо в мозг зрителя эмоции актера-сенсетива с помощью усовершенствованного шлема для устройств виртуальной реальности. И зритель мог почувствовать, что происходит в душе главного героя фильма. Или второстепенного. Для этого существовали специальные режиссеры. Режиссеры чувств. Они были одновременно и операторами, и звукорежиссерами, и еще Бог знает кем. Появились и актеры, которые продавали свои чувства, потому что они более ярко переживали, чем те, чьи тела мелькают на экране. Их и стали называть сенсетивами. Вскоре среди них «зажглись» звезды.
Их не узнавали в лицо на улицах. Просто покупали оцифрованные чувства отдельно от видео. Взять того же Лоуренса. Пять лет назад его эпизод из фильма «Серенада» потряс мир. В этой сцене главный герой просит руки своей возлюбленной в летнем лесу. Сразу после грозы. Непередаваемые ощущения. Разумеется, это было одно из реальных воспоминаний Лоуренса, а не его фантазия. Все так изящно, тонко… Стоит вспомнить и другой фильм, с Рикардо, где смертельно раненый солдат водружает флаг на башне захваченной крепости.
Это, конечно, вымысел, Рикардо никогда не служил в армии, не воевал. И уж тем более не был смертельно ранен. Но как все сделано! Мастерство высшей пробы.
Я глотнул пива и заерзал на диване, устраиваясь поудобней. В бок впился «вампир» — прибор для записи эмоций. Небольшая такая коробочка висит на поясе, пара поводков крепится к коже. Это хитрое устройство записывает все мои чувства, превращая их в электронный код. Таково одно из главных условий контракта — включенный «вампир» всегда должен быть с тобой. Я настолько к нему привык, что уже забываю про этот аппарат. Запись с «вампира», конечно, не используют в фильме — не тот уровень качества. Эту запись, если получится хорошее воспоминание, «прослушивают» перед очередным сеансом. Чтобы воскресить в памяти ощущения, которые затем лягут на «чистовой» трек. При необходимости помогут эти записи и психологу, что обычно наблюдает за сенсетивом.
Бутылка опустела, и я потянулся за следующей…
Сенсетивы. Первые звезды. Ведь это недавно началось — лет десять назад. Тогда я был еще обычным парнишкой, засматривался видеофантастикой и влюблялся в главных героинь, не отличая экранных актеров от сенсетивов.
Потом, конечно, все понял. И так разочаровался в сенсофильмах, что даже перестал смотреть их. Я отрастил длинные патлы и ходил на вечеринки со старым плоским кино, называя новомодные ощущения "искусственной жизнью".
Но большинству зрителей это нравилось. Правда, со временем восторги насчет очередного "технического чуда" поутихли. Сенсетивы слишком быстро «сгорали» на работе. Их нервная система не выдерживала такой нагрузки. Они сходили с ума, стрелялись, спивались, умирали от передозировки наркотиков в поисках новых ощущений. Лоуренс — в двадцать восемь лет.
Рикардо — в тридцать. Софи-в двадцать пять.
Вивальди — годом старше… Разумеется, многие еще живы. Более того, продолжают работу. Но это те, кто не выкладывался полностью, а сдерживал свои чувства. Таких многие называют «посредственностью», только напрасно. Они — просто осторожные люди. Теперь я знаю это…
Меня самого привел в этот бизнес случай.
Случайная знакомая по имени Роза, случайная встреча с ее отчимом. Он оказался режиссером чувств в одной из микроскопических фирм звукозаписи, что пишут эпизоды для второстепенных персонажей фильмов-ужастиков. Это дешево. Три человека — вот и вся фирма.
Любопытства ради я записал у них трехминутное воспоминание. О том, как в первый раз попробовал коньяк. Отчиму Розы это понравилось. Я записал у него пару сцен, он познакомил меня с неким «агентом». Потом я записывался еще — для рекламы какой-то фирмы, но ролик не пошел. Это меня не смутило, мне стало интересно. Я уже забыл Розу, фирма ее отчима разорилась, но я заводил новые знакомства, записывался, получая какие-то гроши… А полгода назад я встретил Ричи. Он искал меня. У него, по-видимому, был кое-какой опыт работы с сенсетивами, потому что он мгновенно все понял. И предложил свои услуги.
Как агент. Надо признать, что его расценки показались мне грабительскими, о чем я ему и поведал. Но он лишь задорно, по-мальчишески, усмехнулся и сказал, что мои гонорары со временем возрастут, что все будет в порядке. И я поверил ему. А что мне оставалось делать? Самому искать себе "на пропитание" становилось все труднее. Сенсетивам вообще трудно находить с кем-либо общий язык, а тем более с режиссерами.
И те, и другие — существа крайне нервные и с трудом переваривают друг друга. Но и жить друг без дружки не могут. Поэтому я и пошел за Ричи.
К тому же он гарантировал мне безопасность, что было совсем не лишнее. Едва лишь удавалось перехватить выгодный контракт или получить пару заказов, как к тебе в баре подсаживалась пара крепких молодцов и предлагала защиту от вымогателей. Тоесть-от самих себя. Ричи же, по-видимому, могсними договориться «по-хорошему». А быть может, регулярно платил какому-нибудь крупному «деляге», чтобы его не трогали мелкие прохвосты. Слава Богу, теперь меня эти вопросы не касались. Их решал мой агент Ричард Клео.
Очередная бутылка опустела. Чертыхнувшись, я потянулся за новой. Очень полезная штука — пиво.
Это ведь такой маленький огнетушитель, причем, как тому и положено, с пеной. Если у тебя внутри горит огонь, который больно жжется и который необходимо потушить, — протяни руку за бутылочкой пива. Божественный напиток. Глоток, другой — и все приходит в норму Все становится хорошо, пусть и ненадолго…
Когда я получил первые настоящие деньги с помощью Ричи и понял, что у меня на носу новая запись, я страшно обрадовался. Будущее показалось мне светлым и безоблачным. Я снял эту квартиру и исполнил детскую мечту купил себе белоснежный костюм. В нем я отправился в ближайший бар и надрался до потери памяти, разумеется, уделав свою обнову В общем, все было замечательно. Записывали меня минимум раз в неделю, тонким ручейком прибывали деньги. Но что-то не давало мне покоя. Нет, гонорары меня устраивали. Я понимал, что на данный момент никто не заплатит больше, ведь деньги не дают просто так, верно? Их платят за имя. За марку.
Мне захотелось сделаться маркой. Обрести имя.
Встать на одну ступеньку с Лоуренсом. И не из-за больших бабок, нет. Просто чувство честолюбия у меня побеждает жажду денег. Вот так. Я хотел быть звездой. Но не мог ею быть. И отчетливо понимал это. Нет у меня такого таланта, который нужен для звезды. Нет, и все тут. К тому же я слишком разбрасывапся. Кто-то специализируется только на воспоминаниях, кто-то — на фантазиях.
Я хватал понемногу отовсюду Уверенный такой середнячок, подтвердивший старую истину: все многофункциональное хуже специального. И вот что еще: у меня никак не получались радостные эпизоды. Почему-то всегда страшно клонило в тоску, в уныние. Я не мог припомнить ни одного счастливого момента из своей жизни. Казалось, меня всегда преследовали горести и печали.
Этакий мрачный, депрессивный тип. Я понимал, что это не так, просто острее всего я переживал именно такие эпизоды. Именно они запоминались больше всего. А радость была просто расплывчатым светлым пятном. Вот я и копошился в своей нише, не пытаясь играть на чужом поле. И это сводило с ума. В буквальном смысле. Одно дело переживать искрящееся чувство радости каждый день, вспоминая все самое лучшее, другое дело — постоянно грустить. А может, я уже рехнулся, только еще не знаю об этом? Ведь у меня пока не хватает денег на профессионального психотерапевта, который занимался бы только мной. Но больше меня беспокоило другое. Ричи тоже начинал понимать ситуацию. Он неоднократно просил меня сделать кое-какие записи для разных фильмов или для сопровождения музыки. Те самые «радостные» моменты высоко ценятся на рынке.
Говорят, они даже продлевают жизнь, и некоторые богатенькие старички делают специальные заказы звездам мнемозаписей. Чтобы каждый день прокручивать «радость» вместо зарядки. Мне приходилось отказывать Ричи, мы даже поругались пару раз. Потом мне все же пришлось сделать подобную запись. Это было так сыро, так по-детски неубедительно, что Ричи на время отстал от меня. Хотя поссорились мы крепко: он тыкал мне в лицо контракт и громко орал о конкуренции. И это не было блефом. Я сам знаю парочку талантливых ребят, которые не прочь познакомиться с Ричардом Клео. Вот когда у меня возникнут проблемы. Ведь я не умею ничего делать. В буквальном смысле. У меня нет образования, я никогда не занимался физическим трудом. И подозреваю, что не смогу, слишком избалован… На остатки денег я просто сопьюсь, и правительство отправит меня на общественно полезные работы. Там я и загнусь…
Я жадно припал к бутылке, со шкворчанием высосав из нее остатки пива. Вот так. Что-то у меня сегодня мрачное настроение. Надо о работе думать, а не дурью маяться. Ричи опять просил посмотреть пару новых эпизодов. Я коснулся пальцами нагрудного кармана. Там лежал маленький диск для мнеморекордера. Чужие чувства, — быть может, они подстегнут мои собственные? Но не сейчас. Сейчас мне хочется спать. Вытянуться на диване, не раздеваясь, и закрыть глаза…

* * *

Дерево слегка покачивалось. Я вскарабкался к самой вершине, осторожно переступая по тонким гибким ветвям. Сердце тревожно замирало кто еще из знакомых мальчишек решится залезть на самое высокое дерево в парке? К тому же в любой момент может появиться смотритель парка. Я покрепче ухватился за ветку. Кроссовки скользили по влажной коре, и приходилось постоянно переступать на месте. Можно, конечно, сесть и поболтать ногами, но это несерьезно. Надо подняться к самой верхушке и привязать там черный платок — таково условие спора. Шмыгнув носом, я ухватился за верхнюю ветку и подтянулся, елозя подошвами по мокрому стволу.
Если честно, то было страшно. В животе сидел какой-то ледяной зверек, который постоянно царапался и пытался выскочить. И руки заметно дрожали. Но я предпочитал думать, что это от волнения. Так всегда говорит мама, когда у нее дрожат руки и когда отец кричит на нее, чтобы она больше не пила. Ветка хрустнула под моей рукой, и я сразу забыл про маму. Потому что вдруг понял, что сейчас произойдет. Правой рукой я держался за тоненькую веточку, левой пытался дотянуться до ствола, а под ногами почему-то ничего не было. В этот момент ветка снова хрустнула и подалась вниз… Я видел, как удаляется от меня верхушка с молодыми ярко-зелеными ветвями, и сердце вдруг перестало биться. Все замерло на секунду: так бывает, когда летаешь во сне. Спиной я вдруг почувствовал землю — нет, я еще не упал, просто моя спина уже как бы представила, что я упал, и напряглась в ожидании страшной боли. Сладкое чувство страха молнией проскочило вдоль позвоночника, завораживая меня. На секунду мне показалось, что это сон. «Мама», прошептал я, и в ту же секунду мир снова рванулся с места, мимо меня промелькнула зеленая крона. Я раскрыл рот, чтобы закричать, задыхаясь от страха, но сильный удар…
— Стоп! Записано! Снимите с него шлем! Яркий свет ударил в таза. Я замычал от боли в висках и опустил веки. — Эй, старик, ты жив? — раздалось прямо над ухом.
— Жив, жив, — промычал я, не разжимая зубов.
Отстегнув с запястий браслеты датчиков, я поднял руки и помассировал виски. Проклятье! Почему у меня всезда болит голова после сеанса?!
Меня похлопали по плечу и отстегнули ремни.
Разлепив таза, я увидел задорное лицо Ричи.
— Отлично, старик! — сказал он. — Все в порядке!
А как упирался-то!
— Ненавижу детей, — прошипел я, аккуратно вставая. В тазах потемнело.
— Ха, — улыбнулся Ричи, — так обычно говорят сами дети! Те, которые постарше.
— Угу, — отозвался я и направился к выходу. За прозрачной стеной суетились два оператора.
Режиссер задумчиво сидел за пультом, смотря на экран перед собой. На суету он не реагировал. У него было такое странное лицо — мягкое…
Похоже, вспомнил свое детство. Он поднял руку и коснулся затылка. Точно. Наверняка упал в детстве с дерева и крепко стукнулся головой.
Иначе никогда бы не стал режиссером мнемозаписей.
— Генрих, — Ричи взял меня под руку, — пойдем поговорим. Я знаю, что сейчас не время, но это очень важно. Тут прекрасный бар, прямо в студии, для своих. Пойдем, посидим, попьем пивка, а?
— Пойдем, — обреченно согласился я, — только пиво за твой счет.
— Лады! — радостно улыбнулся Ричи.
И мы побрели по коридору… Это была диснеевская студия — в одном из многочисленных европейских отделений Диснея. Я даже не знал, пойдет моя запись в игровое кино или в анимацию.
Представив, что моим героем будет мультяшка, я сморщился.
Ричи внезапно остановился и потянул меня вправо.
Он распахнул дверь, и мы очутились в студийной столовой. Все чисто, аккуратно, вдоль стен — персонажи диснеевских мультфильмов. Я плюхнулся за ближайший свободный столик, а Ричи направился к стойке бара. Народу было мало. В основном одиночки, торопливо глотающие кофе, — сейчас самый разгар рабочего дня. Лишь у самой стойки сидели два бородача и яростно орали друг на друга, размахивая руками. Наверняка, режиссеры — не поделили сюжет.
— Вот твое пиво, — Ричи поставил передо мной бутылку «Миллера». Ишь ты! Интересно, какой сегодня праздник? Я быстрым движением свинтил пробку и приник к горлышку.
Ричи опустился в пластиковое кресло напротив меня.
— Красуешься? — ухмыльнулся он, наливая свое пиво в высокий бокал. Побрился бы!
— Говори, чего хотел, — оторвался я от бутылки.
— У меня раскалывается голова, и больше всего на свете я хочу домой.
— Слушай, — оживился Ричи, — а почему ты не пьешь водку? Говорят, актерам помогает.
От неожиданности я чуть не захлебнулся. Ричи никогда раньше не заговаривал об этом.
— Не знаю. Но вообще-то от водки я зверею.
Крепкие напитки возбуждают. А пиво для меня — как успокоительное.
— Ага, — сказал Ричи и аккуратно глотнул из бокала. — А ты знаешь, что это путь к безразличию? К твоей профессиональной смерти? В конце концов, тебе будет ОЧЕНЬ спокойно, и твои записи потеряют яркость.
— Ричи, — поразился я, — ты что, читаешь мне мораль?
— Да нет, старик, расслабься, это я так, к слову Но разговор будет именно о твоей профессии.
— Ну-ну, — я откинулся на пластиковую спинку стула, держа бутылку в руке.
— Сколько ты со мной работаешь, полгода? — Лицо Ричи стало серьезным. Таким я его еще не видел.
— Ты всем доволен?
— Да, я всем доволен.
— Контракт у нас на год. Как думаешь, мы продлим его?
— Ну, еще рановато об этом говорить, — уклончиво сказал я, пытаясь понять, куда он клонит, — но я бы не прочь. Говорю же, что всем доволен.
— А вот я — не всем, — серьезно сказал Ричи. Я промолчал.
— Тебе пора понять, что мнемозаписи — не вольное искусство, а поточное ремесло, — продолжал мой агент, отставив стакан, — и что с художествами пора завязывать. Если я приношу тебе заказ, его надо выполнять. Твой дар средство получения денег. И для тебя, и для меня.
Я молчал. Ричи еще никогда не говорил со мной в таком тоне. Обычно он просил сделать какой-то эпизод, а я отвечал ему «да» или «нет».

— У меня есть еще несколько клиентов твоего класса, — продолжил Ричи, — но ты самый одаренный. Неужели тебе доставляет удовольствие перебиваться эпизодами? Что ты ломаешься, как девица, когда я приношу очередной заказ? Ты должен работать, ну… более широко, что ли. Тебе надо расширять диапазон своих ролей. Почему тебя всегда тянет на тоску и боль?
— Потому что у меня это лучше всего выходит, — спокойно ответил я.
Ну вот, дождался. Ричи, конечно, неплохой парень. Но он никогда бы не пробился к деньгам, не будь у него хватки. И на самом деле он никакой не «парень». Не «паренек», не «чувак» и не «братишка». Он агент. Агент по продажам. И наверняка трясет своих клиентов, как груши.
— Нет, не поэтому. А потому, что ты не хочешь постараться и сделать наконец что-то серьезное.
Если я достану тебе полную роль в каком-нибудь фильме, допустим, главную, — ты справишься?
— Не знаю, — нехотя протянул я.
— Подумай об этом. У меня на примете есть пара ролей. В этом месяце я жду от тебя два-три эпизода, в которых не будет тоски. Потом посмотрим.
Ричи одним глотком опустошил бокал и поднялся из-за стола.
— Подумай над этим, — серьезно повторил он. — Посмотри чужие ленты, сходи в бордель, набей кому-нибудь морду. Покури травки, наконец.
Изменись.
Агент по продаже чувств поставил пустой бокал на стол и пристально посмотрел на меня. Я уныло кивнул в ответ. Я словно увидел Ричи в первый раз. Сейчас он был совсем другим. Смешливый подросток исчез, на его месте появился опытный делец. Холодный, расчетливый. Я даже засомневался, сколько ему лет. Мне всегда казалось, что Ричи моложе меня. Но сейчас я в этом не был уверен. Его лицо побледнело и заострилось. Голубые глаза стали ледяными — до прозрачности. Резко выступили скулы, а короткая стрижка неожиданно напомнила уставную армейскую.
Я вдруг отчетливо увидел, как в руке Ричи появляется пистолет. Его рот сжимается в тонкую полоску, он наводит ствол на чей-то затылок и с каменным лицом спускает курок.
— Генрих?
Я вздрогнул. Агент стоял напротив меня, внимательно всматриваясь в мое лицо.
— Извини, Ричард. Мне немного не по себе. Я все понял и обязательно подумаю над твоими словами, — скороговоркой выдал я, глядя в его ледяные таза.
Ричард расплылся в улыбке. Он снова превратился в смешливого паренька.
— Отлично, старик! — сказал он и коротко засмеялся. — Ну, тогда до завтра! Он хлопнул меня по плечу и направился к выходу.
— Ричи, — окликнул я его. Он обернулся.
— Ричи, у тебя есть пистолет?
Улыбка на его лице дрогнула и исчезла. На меня снова смотрел холодный делец. Ледяной взгляд кольнул меня, словно иголкой. Рот сжался в тонкую полоску и неохотно выцедил отрывистые слова:
— Есть. «Магнум». Последней модели. А что?
— Да так, — с деланным равнодушием отозвался я, внутренне содрогаясь, извини, Ричи, все в порядке, до завтра!
И я шутливо отсалютовал бутылкой с пивом. Ричи криво усмехнулся и, развернувшись на каблуках, вышел из бара. Я же подумал, что ни за какие деньги не повернусь спиной к своему агенту, если в его руке будет пистолет. Пусть даже игрушечный.

* * *

Вечер я решил провести в баре. Ричи прав. Пора уже бросить все эти дурацкие размышления о смысле жизни. Надо просто жить. Зарабатывать деньги, в конце концов. Придя к такому решению, я клятвенно пообещал себе, что буду записывать все, что попросит Ричи. Или хотя бы попытаюсь это делать.
Я вышел из дома, когда летнее солнце уже садилось. Но было еще светло. Привычно поправил «вампира» на поясе. Пусть записывает, может, потом пригодится. Порадую своего агента. На улицах было людно. Позвякивая мелочью в кармане, я направился к остановке городского транспорта.
Ну не обзавелся я еще машиной. Хотя деньги есть.
Просто не нужна мне она… Я окинул взглядом улицу. По асфальту катил непрерывный поток электромобилей. А я ведь застал еще то время, когда железные коробки на колесах жутко дымили.
Мимо прошелестел «седан» последней модели.
Нежно-салатовый. Нет, все-таки надо купить машину, завести подругу блондинку под метр восемьдесят — и наслаждаться жизнью. Вот только не утрачу ли я тогда свою ценность? Ведь главное в моей профессии — именно чувствовать.
Переживать. Терзаться. Только тогда ты представляешь интерес для кинокомпаний. А, гори оно все огнем!
Я забрался в городской кар и уселся около окна.
Через три остановки вылез и нырнул в узкий переулок. В этом баре я был всего несколько раз, но дорогу сюда помнил хорошо. Очень своеобразная забегаловка. Здесь собираются в основном сенсетивы. Тут не услышишь дружеской беседы и разговоров о работе. Мы просто молча пьем пиво, равнодушно глазея друг на друга. Иногда сюда забредают и обычные компании, привлеченные тишиной. Тогда нам, завсегдатаям, становится легче. И одновременно тяжелее. Мы видим, что есть нормальная жизнь. В которой не сходят с ума около тридцати.
Я толкнул двери из темного стекла с надписью «Созвездье», и внутри звякнул колокольчик. Мне очень нравятся эти колокольчики у входа. У них такой нежный и приятный звук! Я улыбнулся и, спустившись по лестнице, вошел в зал. Полумрак, тишина, клубы табачного дыма вокруг столов.
Кажется, это последний бар в городе, где можно курить в зале. В остальных либо запрещено вообще, либо выделены специальные комнаты-курилки. Но тут — можно.
Я подошел к стойке и поздоровался с барменом.
Тот по-приятельски кивнул мне в ответ. Я заказал пиво — свой любимый огнетушитель и сигару Пофорсим сегодня. Заняв свободный столик, сделал первый большой глоток. Потом, поставив кружку на стол, раскурил сигару и откинулся на спинку деревянного стула.
Где-то я слышал, что чем больше человек думает, размышляет, тем больше у него неприятностей.
По-моему, так оно и есть. Но как можно вовсе не думать? Можно отвлечься, забыться, но только на время. Делать какую-нибудь грубую механическую работу. Заниматься спортом. Выпивать. Смотреть идиотское видео. Но они все равно возвращаются.
Мысли. Думы. Терзания. Как плохо быть сенсетивом. Чувствующим… Порой мне кажется, что я бы дорого дал за то, чтобы стать обычным человеком. Работягой, который, отпахав день, покупает пиво, приходит домой, съедает свой ужин и тупо смотрит вечерние боевики и ночные страшилки. Он сидит на диване в стоптанных тапках, наливается пивом и ни о чем не думает. И он счастлив! Разумеется, на свой манер. Но я уже не могу измениться. Не сумею стать другим. Да и захочу ли?..
Поморщившись, я постарался выбросить из головы эти мысли. Допив пиво, я кивнул официанту и поднял пустую кружку. Что означало — повторить… Стряхнув с новой порции хлопья белого пепла, я откинулся и осмотрел зал.
Некоторых посетителей я узнал — встречался с ними на записях, но близко знаком не был. Вот эту компанию тоже знаю. Веселые ребята, обычно работают в молодежных комедиях. Один из них поймал мой взгляд и, улыбнувшись, поднял кружку.
Я повторил его жест… Интересно, а какие мысли у них? Быть вечным шутом тоже нелегко.
— Можно с вами?
Я удивленно обернулся. Завсегдатаи этого бара обычно садились по одному, и каждый такой столик считался занятым, если в зале оставапись свободные. А таковые были. Значит, ищет компанию. Я всмотрелся в незнакомца. Высокий человек в строгом костюме, лица в темноте не разобрать. Неужели обычный парень, не сенсетив?
— Да, конечно, — растерянно сказал я.
Мужчина кивнул и уселся на свободный стул. Ого!
Да это черный парень. Афро-европеец, как принято говорить. На вид ему за тридцать. Впрочем, аккуратная черная бородка делала его старше.
Подавив любопытство, я отвернулся. Тем временем официант принес моему соседу пиво. Опорожнив полкружки, незнакомец развернулся на стуле, оглядывая зал. Невольно скосив таза, я заметил характерную выпуклость под пиджаком. «Вампир».
Э, да это свой! Неожиданно он обернулся и посмотрел на меня.
— Ник. Меня зовут Ник, — сказал он.
— Генрих, — представился я.
— Твое здоровье, Генрих! — Только тут я заметил, что мой новый знакомый был навеселе.
— Твое здоровье, Ник. — Мы оба приложились к кружкам.
— Как жизнь, брат? — спросил Ник. Он тоже заметил «вампира» у меня под пиджаком.
— Идет понемногу, — отозвался я. Почему бы не поговорить с человеком? Мы не такие буки, как считают газетные писаки. Просто одиночество мы предпочитаем.
— Это хорошо. — Ник сделал паузу и вдруг спросил: — Послушай, парень, а тебе никогда не хотелось снять шлем?
— Что? — удивился я.
— Содрать с головы эту пакостную железку, чтобы вынырнуть из этой долбанной жизни?
Тут я его узнал. Он так эмоционально выругался, что я его почувствовал. Это был Николай О'Нил.
Сын русской эмигрантки и чернокожего ирландца.
(Да, и такое бывает!) Довольно известный актер.
В основном занят в боевиках, в которых очень мало крови. Я никогда его не видел раньше, но смотрел несколько фильмов, где он работал с главным персонажем.
— Нет, Николай, — я покачал головой, — эта жизнь не настолько погана.
— Мы знакомы?
— Нет. Но я просмотрел пару твоих работ.
— Узнал, значит, — О'Нил махнул официанту. — Тебе какого?
— На твой вкус, — отозвался я. Отказаться — значит обидеть… Ник О'Нил быстро хмелел.
— Посмотри кругом, — говорил он, обводя рукой зал, — на самом деле ты лежишь сейчас привязанный к креслу, а проклятые режиссеры сосут из тебя твои чувства.
— Ник, у тебя был трудный день?
— Нет, у меня чертовски трудная вся жизнь.
Он достал из кармана пачку «данхилла» и закурил.
Я молчал. Пусть человек выговорится. Сейчас он даже не слушает то, что я отвечаю. Он живет в своем мире. Такое бывает и со мной.
— …А ведь эта траханная жизнь на самом деле просто фильм. Представь парень, что сейчас раздастся крик: «Запись»! И с тебя сдерут шлем.
И окажется, что ты давно псих, лежишь в дурдоме, а режиссеры делают запись твоих последних впечатлений.
— Брось, Ник, это не запись. Она такой чистой не бывает, — попытался отшутиться я. Николай засмеялся.
— Брат, не думай, что я сошел с ума. Не надо меня жалеть. Просто и тебе однажды очень захочется снять шлем. И оказаться зрителем, а не актером. Чтобы у тебя была совсем другая жизнь.
А шлем можно было в любой момент откинуть в сторону У меня защемило сердце. Черт! Вот поэтому мы и стараемся не общаться с себе подобными. Каждому вполне хватает своих проблем. Слушать о чужих — перебор.
Я поднялся, не допив пиво, бросил на стол купюру — Извини Ник, мне пора. Удачи.
И, не дожидаясь ответа, направился к выходу — И тебе, брат, — донеслось мне в спину. — Помни о проклятом шлеме!
Я взбежал по лестнице, распахнул двери и шагнул на улицу Идиот! Этого следовало ожидать. Надо было пойти в ночной клуб и снять шлюху. А не изображать из себя звезду мнемозаписей.
До дома я решил пройтись пешком… Я шел по улице, разглядывая витрины. Пару раз ловил на себе взгляды девушек. Ну, значит, не все потеряно. Можно еще жить, не думая о главном шлеме — шлеме жизни. Так. Хватит. Вот уже и название подобрал. Не будем об этом. Лучше о девушках… Завтра потрясу Ричи — пусть сводит меня в ночной клуб. Причем на свои деньги, ведь это была его идея, не так ли?
Когда я добрался до дома, уже стемнело. Мягкий свет неоновых ламп, вмонтированных в бортик тротуара, превращал ночь в сумерки. Я нырнул в арку и направился к подъезду. Наверное, консьерж отчитает меня за столь позднее возращение. Я улыбнулся. Луи был моим поклонником. Он всегда осведомлялся о моем здоровье и творческих планах. Причем выражал искреннюю озабоченность, а не просто спрашивал из вежливости. А может, ему льстило, что в его подъезде живет сенсетив.
Миновав арку, я вошел в темный двор. Едва сделал шаг вперед, как из мрака вынырнула черная человеческая фигура. Я вскинул голову и шагнул назад. На меня медленно надвигался высокий худощавый тип с хвостом длинных волос.
— Деньги, — мрачно произнес он.
От удивления я даже отшатнулся. Уличные грабители! Господи, в нашем районе!
Сзади раздался шорох, и я оглянулся. Крепкий парень в короткой майке шагнул мне за спину.
Отступать было некуда.
— Деньги, — повторил первый. Он вовсе не был похож на крутого грабителя из фильмов. Меня толкнули в спину, и я задрожал.
— Нет денег, — пролепетал я, чувствуя, как судорога сводит бедра.
Длинноволосый ухмыльнулся — по-видимому, заметил, что меня трясет. Но меня трясло не от страха — от волнения. А когда я сильно волнуюсь, то теряю голову. Ведь я сенсетив — я чувствую острее, переживаю полнее, мои эмоции словно огонь!
Какая-то сияющая пленка затянула глаза. Я почувствовал, что дрожь добралась до рук, и ощутил сильную потребность сжать кулаки. До боли. Меня объял дикий восторг — это и есть жизнь! Захотелось бить, резать, терзать! Пусть меня ударят, пусть! Я хочу почувствовать боль!
Хочу почувствовать вкус жизни!
Закричав, я бросился вперед. Длинноволосый отшатнулся, и я успел заметить гримасу страха на его лице. Потом я выбросил вперед руки, и он с жалостным криком подался назад. Я увидел, что он прижимает обе ладони к лицу, а из-под пальцев течет что-то темное. Мои руки сами вскинулись, сжимаясь в замок, но тут меня обхватили сзади.
Это второй! Он облапил меня, прижав мои локти к телу. Я дернулся вперед, но он держал крепко.
Тогда я с размаху подался назад и что было сил запрокинул голову. Мой затылок ударился обо что-то твердое, да так, что зазвенело в голове.
Одновременно с этим я услышал противный хруст и странный всхлип. Меня отпустили. Не теряя времени, я повернулся и словно клещ вцепился в крепыша. Повалил на землю, обхватил горло. Он захрипел и стал извиваться подо мной. Ударил меня по лицу. Но мне было уже все равно, я не чувствовал ударов. Ярость душила меня, и я выплескивал ее наружу, чтобы не задохнуться.
Сзади раздались торопливые шаги и на мои плечи легли чьи-то руки.
— Генрих! — позвали меня. — Генрих! Это я!
Отпусти его!
Луи? Нет, не похоже.
Вокруг стало вдруг шумно и людно. Меня потянули назад, руки сами разжались, и я отпустил горло крепыша. Меня оттащили в сторону и положили на землю. Я потряс головой и сел. Вокруг суетились люди — не меньше десятка. Все бегали, кричали.
Неужели полиция?
— Генрих! — надо мною склонилось знакомое лицо.
— Ричи?!
— Как ты, Генрих? Успокойся, все в порядке! Это мои люди!
— Ричи! — прорычал я.
В руке моего агента внезапно появился шприц.
Когда игла впилась мне в плечо, я вздрогнул.
— Спокойно, Генрих, — сказал Ричи, — это успокоительное. Я оглянулся по сторонам. Двое нападавших стояли шагах в пяти от нас. Рядом с ними находился один из сотрудников Ричи. Он и тощий кричали друг на друга. Крепыш не отнимал правую руку от лица.
— Ричард, — уже простонал я, — что за хрень?
— Тихо, тихо! — раздалось в ответ. Ричард поднялся и крикнул:
— Валентин! Быстро сюда, посмотри, что с «вампиром»! Надеюсь, он цел!
Я ощутил, как крепкие чужие руки снимают с моего пояса мнемо-рекордер, и зашипел. Укол действовал — я расслабился и теперь почувствовал, что у меня болит ушибленный бок и страшно ноет левая скула. И тут меня словно ударило!
— Ричи, — захрипел я, — зачем тебе «вампир»?
— Какая запись! — Ричи улыбнулся. Его таза прямо-таки излучали счастье.
— Ричи! — закричал я.
— Завтра это уйдет в Голливуд! Боже! Я думаю, все вышло отлично! Это будет не рабочий материал, а полноценная запись. Я застонал и попытался приподняться.
— Не вставай, — забеспокоился Ричи и обнял меня за плечи. — Знаешь, ты гений! Не ожидал от тебя такой прыти!
Я безумным взором окинул двор. Тощий перестал кричать и сейчас что-то спокойно обсуждал с человеком Ричи. Внезапно тот сунул руку в карман, вытащил пухлый пакет и протянул его моим недавним противникам. Длинноволосый схватил пакет, что-то буркнул крепышу, и оба, развернувшись, исчезли в сумерках.
Я заплакал. От жалости и злости. У меня нет даже возможности по-настоящему подраться. Все это инсценировка. Все для записи. Для работы. В минуту схватки я почувствовал себя человеком, который может жить не только воспоминаниями и фантазиями. Напрасная надежда! Это тоже оказалось постановкой. Этот ублюдок Ричи специально все подстроил, чтобы получить запись, которую я отказывался делать. Он хотел посмотреть, чего я стою.
— Сука, — простонал я.
— Тише, Генрих! — откликнулся Ричи, и глаза его внезапно стали холодными.
— Сволочь!
— Генрих успокойся, так было надо. Все в порядке. Нужно ведь как-то работать. Но ты был великолепен! Я не ожидал от тебя такого. Думаю, твоя запись побьет записи этого бешеного китайца Дениса Ли.
Я уронил голову на грудь и застонал от боли в скуле. Мерзкая жизнь! Она вся инсценировка!
Чертов шлем! О'Нил был прав. Мне уже захотелось снять этот шлем и жить как все!
Ричи встал, и тут я заметил, что у него под пиджаком кобура. Господи, да ведь он бандит!
Самый натуральный! Тот, кто обдирает сопливых актеров. И ведь он меня угробит! Ради своих гребаных денег! "Ему ничего от меня не надо, кроме этих чертовых бумажек", — внезапно осознал я. Эта истина засияла передо мной, словно написанная неоновыми буквами величиной в аршин.
Он просто выжмет меня до капли и бросит подыхать на улице. Ну, может, по старой памяти пристроит в какую-нибудь лечебницу, где я буду доживать свой век пускающим слюни идиотом. Надо срочно что-то предпринять. Это же тупик. Путь в бездну.
Я встал и скривился от боли в боку. Ричард что-то обсуждал со "своими людьми" — наверно, качество моей записи.
И тут меня кто-то ухватил за локоть.
— Генрих!
Я резко обернулся — Луи! Черт, напугал! Он все-таки вылез из своего подъезда.
— Пойдемте, господин Генрих, я провожу вас до квартиры, — сказал консьерж.
— Погоди. — Я повернулся и крикнул: — Ричи! Мой агент помахал мне рукой:
— Иди спать, Генрих! Я загляну к тебе завтра утром! Не забудь, что завтра вечером запись на студии «Атлантика»! Я вырвался из заботливых рук Луи и зашагал к подъезду…

* * *

Сухой песок скользил сквозь пальцы. Я подтянулся, чувствуя, как мой живот плавно проехался по склону дюны. Ладони утопали в горячем песке. Кончики пальцев горели огнем, я давно содрал с них кожу, пытаясь продвинуться вперед. На минуту я остановился. Надо собраться с силами, чтобы вновь выбросить вперед руки.
Жарко. Темно. Ведь я закрыл глаза. И не раскрывал их уже несколько дней — просто не мог разлепить ссохшиеся веки.
Наждак песка дерет горло. Песчинки хрустят на зубах, словно какая-то специя. Вперед. Только вперед. К воде. Там, впереди, она обязательно должна быть! Пара глотков прозрачной, нежной, как шелк, влаги! Я запрокинул голову, широко открыл рот и попытался крикнуть. Сухой, горячий воздух ворвался в легкие, огнем пролетев сквозь горло. Я захрипел и опустил голову Нет. Не выйдет. Тогда вперед, только вперед…
— Стоп! Запись!
Темнота перед глазами. В горле еще сухо. Я кашлянул, — нет, это просто самообман. Шлем сняли, я прикрыл веки — как всегда, свет слишком яркий.
— Ты как, порядок?
— Все отлично, Ричи. Как запись?
Ричард обернулся к стеклянной стене и помахал рукой режиссеру Тот в ответ показал сомкнутые колечком пальцы. Очень хорошо. Я начал отстегивать датчики от предплечий.
— Молодец, — радостно сказал мой агент и улыбнулся. Широко и приветливо.
— Ричи, — сказал я, вставая с кресла, — давно тебя хотел спросить, зачем ты каждый раз сидишь около меня во время записи?
Ричард ухмыльнулся — Генрих, если тебе станет плохо, нужно, чтобы я узнал об этом первый. И вызвал врача. Режиссеры, как правило, довольно бестолково ведут себя в таких случаях. А я твой агент, я дорожу твоим здоровьем. Ты приносишь мне денежки.
Ричард подмигнул мне, давая понять, что это шутка.
— Ясно, — проворчал я и направился к двери.
— Генрих, ты и правда бывал в пустыне?
— Нет, Ричи, это чистая фантазия.
— Потрясающе! Просто великолепно! Жаль, что от студии Лича поступил заказ только на этот эпизод. Я промолчал.
— Эй, Генрих, — Ричи догнал меня и попытался заглянуть в глаза. К его губам снова прилипла шутовская ухмылка, — ты не обижаешься на меня?
— Да нет, что ты! — поспешно ответил я. — Мне надо было встряхнуться!
— Ну, я рад, что ты так относишься к этому, — Ричи покрутил головой, а то мне показалось, что ты обиделся.
— Нет, Ричи, все в порядке! Кстати, ты не зайдешь ко мне вечером? Пивка попьем, поговорим.
— О! — удивился Ричи. — Отлично! Конечно, зайду!
У меня есть две знакомые девчонки, которые давно хотят познакомиться с сенсетивом!
— Э, нет! — возразил я. — В следующий раз!
Просто поболтаем, наладим контакт, как ты говоришь.
— Так держать, Генрих! — Ричи похлопал меня по плечу — Да ты явно выздоравливаешь!
Мы спустились к стоянке каров. Ричи по-прежнему был шумным и фамильярным. Отвратительные манеры.
Меня его поведение всегда раздражало, но я сдерживался. Но теперь я видел фальшь. На самом деле лицо Ричи было холодным и твердым, как клинок ножа. И это лицо ему больше подходило.
Таким я его уже видел. А вот все эти похлопывания по плечу, крики "как дела" — не более чем маска. Причем довольно кривая. У машин мы попрощались — я взял такси, а Ричард отправился на своем каре куда-то по делам. Но вечером обещал быть. Только бы он пришел один.
Вдруг возьмет своих «ребят»? Да нет, не будет он так светиться. Он же у нас веселый малый, агент по продаже чувств — зачем ему охрана?..

* * *

Я встал поздно, долго валялся в постели — после вечерней стычки болели ребра. И еще — голова. То ли давление, то ли ударился вчера. Поморщившись, босиком пошлепал в ванну. В гостиной включил ТV-приемник, убрал звук и отправился умываться. Привычка.

Я очень злился на Ричарда. И это было опасно. Теперь я понял, что он не простой агент Все они завязаны на специальных таких ребятах, которые получают деньги, ничего не делая.
Преступники. Фу, какое грубое слово. Свободные предприниматели, частная охрана актеров от вымогателей. Я знал о таких случаях. Да и сам встречался с ними не раз. Пока не появился Ричи.
Он брался улаживать такие проблемы, и они сами собой рассасывались. Теперь я знаю, почему. От злости у меня затряслись руки. Я на полную катушку открыл холодную воду и сунул голову под кран.
А что я беспокоюсь? Мне же хорошо живется! Ну и что, что мафиози, как говорят американцы. Мне-то денег перепадает, и ладно. Одно страшно: не кончится это добром. Не ценят такие люди чужую жизнь. Я вытерся бумажным полотенцем и, накинув халат, отправился на кухню. В гостиной что-то звякнуло. О! Пневмопочта! Пришло письмо! В кои-то веки! Счета доставляют с курьером. Вот здорово, если это письмо от симпатичной поклонницы. Я быстро включил кухонный комбайн на разогрев готового завтрака и отправился в комнату.
Доставая из пневмоприемника трубочку с письмом, я подумал, что, в общем-то, неоткуда поклонницам, если таковые и есть, знать мой адрес. Отвинтив крышку транспортного пенала, я достал сложенный вдвое листок бумаги. Духами не пахнет. Хм. Я развернул письмо. Оно было невелико, всего-то несколько строк и подпись.
Подпись! Ого, да это О'Нил меня разыскал! Я быстро пробежал глазами бисерные строчки:
"Уважаемый Генрих!
Вы так рано ушли, что я не успел Вам сказать самого главного. Поэтому я пишу Вам письмо, отправлю его прямо из бара, думаю, Вы получите его завтра. Итак, я знаю, что Вы работаете с Ричардом. Он Ваш агент. Может, это удивит Вас, но и мой тоже. И довольно давно. Впрочем, по несколько специфическим делам он агент. Но это уже не важно, я хотел Вас предупредить — берегитесь. Бросайте все и бегите от Ричарда, он Вас использует, выжмет до капли и выбросит на свалку. Простите мое вчерашнее поведение, прощайте.
О'Нил".

Вот так-так! Я ошеломленно уставился на черные строчки. Интересный почерк — мелькнуло в голове — мелкий, но разборчивый. Господи, о чем я думаю?! О'Нил прав. Надо срочно отделаться от этого типа! Может, уехать в Америку? Черт, я там никого не знаю! Перебирая своих знакомых, я нервно шагал по комнате. Вспомнив, наконец, что мой дальний родственник живет в Лос-Анджелесе, я приободрился. Осталось только припомнить имя родича и его адрес. Я внезапно остановился и поднял глаза, ища часы, — мне же сегодня на запись!
Я посмотрел на экран ТУ, где симпатичная виртуальная дикторша излагала новости.
— Часы! — скомандовал я. В углу экрана высветились цифры. Но я уже не смотрел на них.
Дикторша пропала, и на экране возник знакомый зал — бар «Созвездие», где вчера я познакомился с О'Нилом. Камера скользнула вправо, и я задохнулся от увиденного. За пустым столиком сидел, откинувшись на спинку стула, Ник О'Нил. И у него не было половины черепа! Правой, машинально отметил я. Секунду я созерцал это зрелище, пребывая в совершеннейшей прострации.
Потом страшная картина исчезла, и на экране снова появилась телеведущая.
— Звук! — крикнул я, спохватившись.
— …К сожалению, — произнесла дикторша низким грудным голосом, — мы не смогли поговорить с продюсером господина О'Нила. Он отказался давать какие-либо комментарии, но очевидцы были более разговорчивы.
На экране появился бармен. Я узнал его.
— В полночь, — сказал он, и его голос дрогнул, — господин О'Нил внезапно поднялся из-за столика и начал кричать. Я уже позвал нашего охранника, когда господин О'Нил внезапно успокоился, сел и достал пистолет. Все случилось так быстро! Он сразу выстрелил себе в висок. Бах, и все.
— А что он сказал перед тем, как выстрелить?
— Что-то о шлеме. Да, он сказал о чертовом шлеме, который нужно снять. Думаю, он имел в виду какую-то свою запись…
— Спасибо, господин Рене.
Картинка снова сменилась, — теперь перед камерой стоял полицейский.
— Я думаю, это профессиональное, — внушительно сказал он. — Мистер О'Нил был сенсетивом, а у них, как вы знаете, крайне неустойчивая психика.
— Говорят, мистер О'Нил много выпил в тот вечер?
— На этот вопрос я отвечу после заключения экспертов. Я опустился на диван и обнаружил, что по-прежнему сжимаю в руке письмо Ника.
— Убрать звук, — тихо сказал я.

* * *

Ричард поднялся ко мне около восьми. Консьерж позвонил и предупредил о госте, как я его и просил. Ричард постучал, и я открыл дверь.
— Привет! — радостно улыбнулся он. В его руках был большой бумажный пакет, из которого торчало горлышко бутылки.
— Принимай подарки, — сказала Ричард, передавая мне свою ношу.
— Приветствую, — я подхватил пакет и понес его на кухню. — Ричи, располагайся в гостиной, я сейчас!
На кухне я поставил пакет на стол и вытащил из него бутылку. Коньяк, отлично. Что еще? — ага, красная рыба. Ну, сомнительно. Еще — коробка сигар, мои любимые — голландские "Непri Wintermans. Согоnа Dе Luхе". Ну что ж. Я вытащил из кармана трубку домофона, которую специально захватил из прихожей, и позвонил консьержу — Луи, это Генрих. Скажи, там еще гостей не видно?
— Каких гостей? — удивился Луи.
— Ну, с Ричардом пришел еще кто-нибудь?
— Нет, господин Генрих, ваш гость пришел один.
— Спасибо, Луи.
Я бросил трубку на стол рядом с пакетом.
Отлично. Он пришел один, как я и рассчитывал.
Прихватив коньяк и сигары, я вернулся в комнату.
Ричард сидел на диване, положив ноги на журнальный столик. В руках он держал свежую газету, которую я оставил на этом столике.
— Ну что, — осведомился он, — о чем ты хотел поговорить? Предупреждаю, я ненадолго.
— Ничего, мы быстро управимся! — улыбнулся я, доставая из бара рюмки. А куда ты торопишься?
— Ну… через пару часов мне надо быть в центре, — уклонился от прямого ответа Ричард, — так какие у тебя проблемы?
— Да не очень большие, — ухмыльнулся я, — вот, держи! Ричард принял рюмку и вопросительно взглянул на меня. Кажется, он почувствовал мое напряжение — его глаза вдруг стали злыми и пронзительными.
— Какой тост? — спросил он.
— За справедливость, — откликнулся я, подойдя ближе и наклонясь к нему, чтобы чокнуться.
В последний момент он заметил, как я сунул руку в карман, и дернулся, но было поздно. Выхватив электрошок, я ткнул его прямо в грудь Ричи.
Голубая дуга электрического разряда со звонким щелком сорвалась с контактов шокера. Ричи попытался встать, но упал с кресла, беспомощно раскрывая рот. Он был почти парализован. Именно такой шокер я и просил в магазине.
Я быстро накинул на запястья Ричарда приготовленные наручники и поволок его в столовую. Там красовалась другая моя сегодняшняя покупка — кресло для контроля мнемозаписей.
Усадив своего агента, — бывшего, как я понимаю, агента, — я стал тщательно пристегивать его широкими и крепкими ремнями. На креслах есть такие ремни — для безопасности. Чтобы сошедший с ума сенсетив не причинил себе вреда. Ричи только ворочал тазами и судорожно дышал. Как следует приторочив его, я вернулся в комнату.
Подойдя к столу, я дрожащей рукой взял рюмку с коньяком и залпом ее выпил. Поморщившись, бросил рюмку на пол. Коньяк обжег мне язык и горло.
Закашлявшись, я кинулся на кухню, достал из холодильника пакет сока и, разорвав зубами упаковку выпил добрую половину Меня всего трясло. Прямо-таки колотило. Судорожно сглотнув, я вернулся в гостиную. Взял бутылку и отхлебнул прямо из горлышка. Опять запил соком. Потом сел и раскурил сигару Надо дождаться, когда Ричард придет в себя. А пока обдумать, что делать дальше. Нет, план у меня, конечно, был. Но когда все случилось… Я чувствовал себя растерянным.
Мне казалось, что происходящее нереально. Я сжал руки в кулаки и сломал сигару Раскуривая трясущимися руками новую, услышал проклятия из столовой. Поднявшись, отправился к Ричи.
Он уже пришел в себя. Крепкий парень. Когда я появился на пороге, он пытался встать вместе с креслом.
— Не выйдет, — сказал я.
— Что за черт? Ты что задумал? — зло спросил Ричард.
Его зрачки, ставшие холодными точками, буквально сверлили меня. Эта перемена его взгляда не просто пугала — сводила меня с ума.
— Не выйдет, — хрипло повторил я и подошел ближе.
— Генрих, — сказал Ричард, перестав дергаться, — что тебе нужно, зачем ты это делаешь? Я присел на корточки перед ним.
— Ты знаешь, что О'Нил мертв? — Он сжал рот и нахмурился.
— И что?
— В баре мы поговорили с О'Нилом. Я в тот вечер был там.
— И что? — раздраженно повторил Ричард — Он предупредил меня. Ты виноват в его смерти.
И, думаю, в смертях многих других сенсетивов.
Ричард глубоко вдохнул. Медленно выдохнул.
— Генрих, — ласково сказал он, — ты болен.
Развяжи меня, пожалуйста. Мы сходим к моему личному врачу Ты все ему расскажешь, а он поговорит с тобой. Все будет хорошо.
— Нет, — я улыбнулся, — так не пойдет. Это ты доводишь меня до безумия своими выходками. Моя жизнь не стоит для тебя ничего. Я только средство для получения денег Раб. Ездовая лошадь. И когда ты меня загонишь, то что?
Пристрелишь? Из своего «магнума»?
— Генрих, — спокойно сказал Ричард, — у тебя завтра запись. Помнишь? Берег океана, любовная сцена.
— Нет, Ричи, — отозвался я, вставая, — самая главная запись у нас сегодня.
Я подошел к шкафу и вытащил из него еще одну сегодняшнюю покупку. Два спаренных шлема.
Обернувшись к Ричи, я спросил:
— Знаешь, что это такое?
Он не ответил. Я подошел ближе и, распутывая провода, продолжил:
— Это парные мнемошлемы с усилителем. Они обычно продаются в секс-шопах — чтобы богатенькие пары могли полностью чувствовать друг друга в постели. В рекламе сказано, что ощущение связи с партнером потрясающее. Но поскольку это рассчитано на обычных людей, то тут есть усилитель. Не очень мощный, правда. Но если его подсоединить к усилителю этого профессионального кресла…
Я распутал провода, поставил коробку усилителя на стол и воткнул шнур от нее в разъем на кресле. Потом подключил оба шлема к усилителю.
— Генрих, — нарочито спокойно спросил Ричи, — что ты хочешь сделать?
— Я хочу показать тебе, что такое сенсетив.
Думаю, ты никогда полностью не понимал, что это такое. Я надел шлем и, держа в руках второй, подошел к Ричарду — Генрих, ты болен, — взвыл мой бывший агент, — послушай, у тебя приступ! Я не знаю, что ты вообразил, но я ни в чем не виноват! Я хотел только добра! И тебе, и О'Нилу!
— Да, — улыбнулся я, — знаю. Я тоже хочу тебе, Ричи, только добра.
С этими словами я надел на его голову шлем и застегнул ремешки. Он шумно задышал, мотнул головой. Я вернулся к столу сел прямо на пол, включил усилитель и застегнул ремешки под своим подбородком. Темнота навалилась на меня, я привычно шагнул в нее, сам становясь темнотой.
Но вот она взорвалась, и я больше не сидел на полу. Я уже был весь там — внутри своих мыслей.
Я никогда раньше не пользовался подобным прибором. Было очень странно. Я не ушел полностью в себя, я осознавал, что сижу в гостиной, и помнил, зачем я здесь. Мои мысли беспорядочно метались, и пространство вокруг было то темным, то светлым. Все это сливалось в какую-то серую муть. Внезапно я ощутил крик. Не услышал — именно ощутил. В ту же секунду на меня навалился Ричи. Я чувствовал его присутствие — тяжелое, влажное от страха присутствие. Я рванулся навстречу «присутствию» и окружил его со всех сторон. Этот комочек влажного страха. Он тоже почувствовал меня, благодаря усилителям, и заворочался. Он, наверное, пытался со мной поговорить — но, увы, такие вольности недоступны мнемо-рекордеру Я потянулся к этому комку, сжал его и повел за собой, рисуя картины и вдавливая свои эмоции в личность Ричарда, который сейчас был мягким комком, вопящим без слов от страха.

Машина неслась по автобану с бешеной скоростью.
Я сидел за рулем, весело оскалив зубы. Мне было хорошо, я любил скорость, очень любил скорость.
Я быстрее всех! Я лучше всех! Я бросал свой кар с полосы на полосу, обгоняя более медленных.
Слизни! Они не способны испытать то щемящее чувство восторга, которое возникает на трассе.
Адреналин бешено бурлил в моей крови. Вперед, вперед, только вперед! Я сжимал потными руками руль. Вправо! Влево! Где-то позади визг тормозов. Я вдавил педаль в пол и прикусил нижнюю губу. В этот момент кар вильнул и время остановилось. Я видел, как приближается бампер машины справа. И уже понял, что сейчас случится.
Сладкая боль пронзила меня насквозь. Холодный пот брызнул со лба. Я попытался вывернуть руль, и время снова пустилось вскачь. Мой кар чиркнул по машине, идущей справа, и меня занесло. Меня завертело, словно на бешеной карусели. Из прокушенной губы потекла кровь. Я застонал, чувствуя каждую клеточку своего тела. Они все ждали боли. Они все кричали: дай нам боль! Краем глаза я заметил впереди большой пассажирский кар. Я еще успел вскинуть руки, закрывая лицо, и в этот момент удар бросил меня вперед. Я еще почувствовал, как хрустит грудная клетка, но затем…
Я остановился. Комок страха, что я крепко держал в призрачных руках, был неподвижен. Он был раздавлен. Рыхлый, будто весенний снег, но горячий, словно пламя. Он прямо-таки таял среди потока моих ощущений. Я сжал его еще крепче, и он дернулся, пытаясь вырваться. Проникая в него, раздвигая его крупинки, я снова ударил тугой волной…
Пистолет дрожал в руке. Я оглянулся по сторонам.
Рабочий кабинет был погружен в темноту. Окна забраны тяжелыми бархатными шторами. Там, на улице, было солнце, но это не имело значения.
Стол, за которым я провел столько времени, стал чужим. Полированная поверхность, на которой лежали мои руки, стала холодной. Отчужденной.
Она отталкивала меня. Впрочем, это уже не важно.
Я поднял пистолет и взвел курок. Мой верный «магнум» последней модели. Серебристый. Он приятно холодил вспотевшую ладонь. Я поднял его и заглянул в дуло. Черное отверстие словно бросилось на меня, и я почти утонул в нем. Нет!
Не так! Судорожно сглотнув, я поднял руку выше.
Она так дрожала, что мне пришлось прислонить ствол к виску. Я чувствовал, как холодный металл елозит по коже. Дрожь в руках не проходила.
Зажмурившись до боли, я онемевшим пальцем потянул тугую скобу спускового крючка. Не поддается! Я слишком ослабел! Переведя дух, я сжал пальцы настолько сильно, насколько смог.
Где-то в доме хлопнула дверь. Кто-то идет. Я выдохнул и дернул курок. Кажется, я еще услышал какой то противный хлопок, но потом…
Я вернулся. Комок страха был неподвижен. Вернее, это уже не было комком страха. Это были склизкие крошки, что рассыпались в моем сознании. Они были холодны, как лед. Мертвы. Я поворошил их.
Нет. Тишина. Они плавно рассыпались вокруг меня, и я засмеялся. Ричи больше не было. Он растворился в потоке чувств — в потоке того, чем он так успешно торговал. Собака, туда ему и дорога! Я смеялся, чувствуя облегчение. Все кончено. Теперь только бы снять шлем. Ведь я помню: я сижу на полу, на моей голове шлем.
Сосредоточимся на реальных ощущениях, хватит фантазий. Где мои руки? где они? Как снять этот проклятый шлем? Как его снять?

— Стоп. Снимите с него шлем.
Желудок прыгнул прямо к горлу. Темнота окружала меня со всех сторон. Я почувствовал, наконец, свои руки. Они лежали на мягких подлокотниках кресла, пальцы вцепились в обивку. Я шевельнулся, но тут с мой головы сняли шлем, и свет рекою хлынул в открытые глаза. Щурясь, я огляделся. Оказалось, что я сижу в каком-то большом зале, до отказа набитом людьми. Передо мной сцена, на ней массивный стол из темного дерева. Над ним чья-то седая голова. — Таким образом, — грянул оглушительный голос, — вы все были свидетелями преступления, которое совершил обвиняемый. — Протестую! Я скосил таза влево.
Какой-то незнакомый тощий парень. Напоминает сушеную рыбу. Или знакомый? Я застонал, поднимая руки к голове.
— Протестую, ваша честь! Это нельзя рассматривать как преступление! В заключении медэкспертов сказано, что мой подзащитный находился в сильном расстройстве рассудка и не отвечал за свои 5 действия! Он и сейчас находится в данном состоянии — это профессиональное заболевание сенсетивов!
— Отклоняется! В заключении независимых экспертов сказано, что данное состояние возникло у подсудимого ВСЛЕДСТВИЕ совершенного им поступка!
Суд! Господи! Да, верно, я помню! Помню, как меня везли на машине, как задавали вопросы! Как мне плохо! Снимите с меня шлем! Это все фикция, это не реально! Это какой-то дурной фильм!
Снимите, снимите с меня шлем!

— Стоп! Уберите ЭТО с его головы!
Темнота больно ударила по истерзанным нервам.
Моя голова дернулась, и я открыл глаза. На этот раз не было так больно. Я недолго пробыл в темноте.
— Господин адвокат!
Я открыл таза. Это я адвокат? Кто я?
— Да, ваша честь! — голос справа. Противный, скрипучий голос. Это не я адвокат. Это он.
Хорошо. Я не хотел бы, чтобы у меня был такой голос.
— Апелляция отклонена Верховным судом европейского сообщества. По решению суда приговор вступает в силу с завтрашнего числа и должен быть приведен в исполнение.
Приговор? Меня осудили? За что? Ах да! Я же убил Ричи. Веселого, улыбчивого Ричи. Я замучил его до смерти. Так говорили на суде. Но это неправда! Я только хотел объяснить ему, что такое работа сенсетива! Это все неправда! Это просто новый фильм, который мы придумали с Ричи!
Так что снимите с меня шлем! Снимите, я требую этого!

— Стоп. Снимите шлем.
И снова темно. Кажется, вся моя жизнь прошла в темноте. Но нет! В мире есть еще свет. Я улыбнулся. Лежа на кровати, я смотрел в белоснежный потолок. Шорох. Я скосил таза. Белые стены, белый пол. Все белоснежное! И рядом человек в белом халате. Его строгое лицо, покрытое бесчисленными мелкими морщинками, было мне знакомо. Я его уже видел.
— Ваше последнее желание выполнено. Записи вам продемонстрированы, сказал он, — приговор суда вступил в силу и подлежит исполнению.
И он шагнул ко мне. В руках он держал шприц. Я дернулся, пытаясь отодвинуться, — я боюсь уколов! Но у меня ничего не вышло — я опустил таза. Широкие ремни из твердого пластика плотно прижимали меня к койке. Врач приближался. Мысли бешено завертелись в голове. Суд? Приговор? Ах да! Я помню, все помню. Ричард. Снова взглянул на врача. Кажется, время застыло, секунда превратилась в вечность. И вдруг я увидел, что это не врач! В белом халате стоял Ричи. Он улыбался, словно говоря: "Привет, старик!", но в его руке почему-то блестел пистолет. Вот он наклонился надо мной… и вдруг я увидел — это не Ричи! Это был О'Нил. Его черное лицо с аккуратной бородкой придвинулось ко мне и улыбнулось.
— Привет, брат, — шепнул он, — помнишь о шлеме?
Тебе захотелось снять его?
— Да, — шепнул я.
— Я тебе помогу. Помни, сучья жизнь позволяет снять этот шлем. Но один раз!
— Сними с меня шлем, — отозвался я, — сними с меня шлем! Ковда игла вошла в мою руку, боли не было. Только противный скрип, который я почувствовал каждой клеточкой своего тела. Я улыбнулся и сказал:
— Стоп. Запись. Снимите с меня шлем.
Кажется, я еще успел услышать, как Николай что-то ответил мне…